Достижимо ли цифровое бессмертие, и если да — то зачем? Какую роль в постгуманистической утопии играет блокчейн? Надо ли познать искусственному интеллекту как радость, так и страдание? Ответы на эти вроде бы простые, а на деле заковыристые вопросы попытались найти CEO DAO Builders Питер Бел и коммерческий директор ForkLog Александр Аремефе — невольные герои второй части «Сна Иннокентия».
Айтишник Иннокентий завершил рабочий день, поужинал бутербродом с полукопченой колбасой и решил поиграть в свою любимую компьютерную игру «Замок темной эльфийской принцессы II». Ему очень нравилась эта компьютерная игра, поскольку в ней нужно было не только сражаться и добывать магические артефакты, но и вести пространные содержательные диалоги с различными персонажами — гномами, гоблинами и так далее. Дожидаясь загрузки, Иннокентий размышлял над беспокоившей его в последнее время проблемой цифрового бессмертия. Достижимо ли оно, и если да, то каким образом? Скажем, в компьютерных играх, таких как «Замок темной эльфийской принцессы II», никто никогда взаправду не умирает. То есть, конечно, умирает, но потом опять возрождается, а значит, как бы и не умирает.
Игра тем временем загрузилась, и Иннокентий очутился в прежде неведомой ему локации. Перед ним, насколько хватало взгляда, простиралась выжженная земля, среди разбросанных там и тут руин петляла едва заметная дорожка. Иннокентий двинулся по ней, оглядываясь по сторонам в поисках магических артефактов, но не прошло и десяти минут, как поднялся ураганный ветер, сбивавший с ног, а потом налетел смерч, внутри которого за вихрями пыли угадывалась женская фигура. Когда пыль рассеялась, перед Иннокентием оказалась сама темная эльфийская принцесса. Ее черные волосы развевались, черные доспехи тускло поблескивали, на боку висел черный двуручный меч.
— Приветствую тебя, путник. Что привело тебя в наши края? — спросила она.
— Я прибыл сюда в поисках Зеркала цифрового бессмертия, — не растерявшись, ответил Иннокентий.
— Бессмертие… Что вы, смертные, можете о нем знать, — горько вздохнула принцесса.
— Положим, кое-что нам об этом известно, — гордо хмыкнул Иннокентий. — Если начать издалека, то в доцифровую эпоху бессмертие было не чем-то конкретным, а скорее философско-религиозным концептом. Оно выполняло не только роль психологической опоры для человека, но и служило способом управления обществом. Сегодня мы уже почти подошли к возможности сохранять цифровые копии, образы и тому подобное — пусть это и нельзя назвать настоящим бессмертием. А вот нейросимуляция, возможно, действительно станет его цифровым воплощением.
Темная принцесса смерила его взглядом, немного подумала и ответила, тщательно выговаривая каждую фразу, как будто разговаривала с ребенком:
— Цифровое бессмертие — это гипотеза о том, что можно перенести дефолтное сознание кожаного мешка в какое-то хранилище данных, при этом чтобы сам мешок продолжал осознавать себя. Я бы взяла за отправную точку момент появления богов как формы сверхдоминантов, потому что сама идея бессмертия уходит корнями к богам. Люди ведь стайные существа: есть альфа-самец, стаи сливаются в общины, и если в одной два альфача — рано или поздно один становится бетой. Пока группа маленькая — это работает. Но если альфам нужно сосуществовать вместе, все рушится. Открытые конфликты переходят в скрытые, начинаются убийства, где сила и выносливость уступают место хитрости и ловкости.
А дальше вступает в игру ум. Всех, кого надо, уже ночью задушили, отравили, закололи, и вот ум придумывает, как управлять альфачами. Он создает фигуру, которую нельзя победить ни силой, ни ловкостью, ни хитростью — альфагигачада. Бога. Такого, перед которым даже сильнейшие в изумлении стоят и не знают, что делать. Умный же не бросается в бой — он говорит, что Бог поставил его на землю следить за соблюдением законов. И если кто-то его тронет — будет иметь дело с тем, кто сильнее сильного, ловчее ловкого, хитрее хитрого.
Людям вообще свойственно фантазировать о бессмертии. Кто-то мечтает уподобиться Богу, а кто посмелее — стать им. Древние мифы этого не отвергают: Ганимеда, например, сделали олимпийским виночерпием. В Асгарде за неприступными стенами — Вальгалла, где воины бесконечно пируют. В Средние века — философский камень, алхимия, Сен-Жермен, Калиостро… Люди просто каждый раз придумывают модный способ разрешения проблемы: в моде боги — получай божественное бессмертие, в моде магия — будет магическое, в моде алхимия — алхимическое. А сейчас? Сейчас в моде блокчейн. Значит, пора подавать блокчейн-бессмертие.
— Да погоди ты с блокчейном, — Иннокентий даже сам удивился своей неучтивости, но подумал, что так, возможно, и нужно. — Мы с тобой не в блокчейне сейчас разговариваем, а в компьютерной игре «Замок темной эльфийской принцессы II». Для нас, людей, игры — это много чего. Например, с точки зрения наших предков-приматов — это способ обучать потомство. Часто игрой называют подражание чему-то, как в театре. Или, наоборот, некое соревнование. Но ведь многое, что похоже на игру, игрой не считается. Например, работа, которую я недавно закончил — вроде бы и действия похожие, и правила есть, и цели, но никто не называет это игрой.
А как все это связано с идеей бессмертия? Если спуститься на уровень белков и ДНК — там тоже игра, только биологическая. Но если говорить об «игре в жизнь» в человеческом смысле, то это, по сути, способ сохранить агентность — ощущение, что ты что-то можешь сделать — перед лицом смерти. Потому что смерть — это ставка. А бессмертие эту ставку отменяет. И тогда возникает вопрос: а зачем вообще играть, если проиграть уже невозможно?
— Давай взглянем на эту проблему под несколько иным углом, — предложила принцесса. — Когда кожаный мешок играет в игру, он получает эмоции и навыки. Эти эмоции и навыки формируют характер, характер формирует личность, а уже личность, закрыв базовые потребности, приходит к самоопределению. Так вот, если жизнь — это игра, то идея бессмертия — это, по сути, попытка найти чит-код. Ну, типа, бессмертие как взлом механики. Но именно это и убивает интерес к самой игре. Поэтому тем, кто мечтает о таких читах, я бы посоветовала: сократите путь, просто выйдите из игры. Потому что я уверена — кроме игры в жизнь есть и другие игры. Есть моды, какие-то из них хуже, какие-то лучше, в них можно, например, грабить корованы.
И бессмертие тоже бывает разным. Например, у Хидэтаки Миядзаки — не того, что аниме рисовал, а того, что придумал жанр соулслайков. В его играх — от Demon’s Souls до Elden Ring — смерть не финал. Победили тебя — возвращаешься к костру и идешь снова. Главная валюта — души. Да, потом еще были Bloodborne, Lies of P, модная Stellar Blade, но это уже чуть в сторону. А есть и другой подход — рогалики. Там смерть финальна. Hades, The Binding of Isaac: умер — все, заново. Частично такой подход можно прочувствовать в темном режиме «Ведьмака 3» или в режиме доблести в Baldur’s Gate 3. Так что игра со смертью бывает очень разной — но без нее это уже совсем другая игра.
Тем временем Иннокентий заметил, что на горизонте четко вырисовывается силуэт замка, хотя ему казалось, что они разговаривают с эльфийской принцессой, стоя возле развалин какой-то придорожной таверны и не двигаясь с места. «Странно», — подумал Иннокентий, а вслух сказал:
— По-твоему, бессмертие — это неуязвимость формы или продолжающаяся вечность сознания?
— Нам доподлинно неизвестно, существуют ли хроники Акаши как бесконечно пополняемый граф знаний, — загадочно ответила энигматическая принцесса. — Идея красивая — да, идея есть. Но подтверждений у нас нет. А тот, кто станет уверять, что он точно знает и даже имеет к ним доступ — скорее всего, сектант и скотина. Такого лучше гнать черенком от лопаты подальше от своего порога. А вот что нам известно точно — так это то, что люди умирают. Клетки стареют, когнитивные функции угасают, мышление слабеет, реальность теряет четкость.
Вот поэтому для большинства бессмертие — если без всяких этих блокчейн- и цифровых приставок — это больше про неуязвимость тела, чем про сохранение сознания. Хотя, конечно, с этим поспорили бы в Юго-Восточной Азии и, наверное, добрая половина Индии. Хотя, с другой стороны… если у них там все так духовно, то откуда тогда в ЮВА такой культ молодости?
— А кто будет бессмертен: тот, кто был до — человек из мяса, костей и воспоминаний, или тот, кто станет чем-то новым на основе датасета, который остался после человека? Кто из них настоящий? И будет ли вообще кто-то из них? Или это просто иллюзия непрерывности — красивая, удобная, но все же иллюзия?
— Чтобы понять, кто именно будет бессмертен, нам нужна точка опоры — какой-то гарант, который зафиксирует сам факт бессмертия и сможет его официально передать куда следует. Иначе каждый встречный станет заявлять, что он бессмертный. Но чтобы гарант был, нам нужна либо среда, заслуживающая абсолютного доверия, либо уже существующий бессмертный, который сможет заверить всех остальных.
Если же мы говорим об этом как о мысленном эксперименте — тогда, на мой взгляд, тут включается второй этаж парадокса Тесея. Напомню: это про то, остается ли корабль тем же самым, если заменить в нем абсолютно все детали. Так вот, я бы смотрела на этот вопрос с точки зрения субъекта, который запускает сам процесс. Если человек полностью осознает последствия и добровольно запускает процесс своей оцифровки ради бессмертия — значит, бессмертен будет именно он.
— Положим, но ведь человек искал бессмертие на протяжении всей известной нам истории. Каждый великий правитель, завоевав соседей и покорив врагов, неизбежно приходил к этой идее — тратил несметные богатства на астрологов, алхимиков, странствующих мудрецов и обычных шарлатанов в надежде обрести вечную жизнь. Почему человек вообще так одержим бессмертием? Это почти навязчивая идея. И вот что интересно — будет ли искусственный интеллект одержим ею в той же степени?
— Идеей бессмертия будут одержимы те, кто боится. Во-первых, боится неизвестности. Никто ведь не знает, что там — за чертой жизни. Именно из этого страха и рождаются образы дивных небесных миров и ужасных подземных чертогов. Даже если представить себе классических чертей с рогами и хвостами — это все равно не так страшно, как то, что способен нарисовать наш собственный мозг. Чтобы не видеть этих образов, не сойти с ума от собственного воображения, ты начинаешь хотеть бессмертия — просто чтобы не сталкиваться с тем, что тебя пугает.
Во-вторых, это страх потери имущества. Представь: у тебя столько биткоина, что ни ты, ни твои правнуки больше никогда не будут работать. А ведь жил ты когда-то в хрущевке, в двушке, где за стеной бабушка доживала свой век. А сейчас — дом, море под боком, может, и деревня своя есть. Ты все это ценишь, ты к этому пришел, ты это построил. И мысль о том, что там, за пределом жизни, все это теряет ценность, тебе невыносима. Ты хочешь остаться, чтобы все сохранить. Поэтому — снова: жажда бессмертия.
И, в-третьих, это врожденный инстинкт самосохранения. Вы цепляетесь за свою шкурку, холите ее, бережете, боитесь за нее — это так по-человечески. Говорят, у вас всего два врожденных страха: боязнь высоты и боязнь громких звуков. Может, это и есть некая мифическая генетическая память. А теперь представь себе человека, у которого по жизни как у латыша — хлеб да душа. И все, чего он хочет — чтобы душа попала в рай, а хлеб колосился. Такой точно пойдет искать эликсир вечной жизни.
Теперь про ИИ. Будет ли он так же одержим идеей бессмертия? В равной степени — точно нет. В большей или меньшей — скорее всего да. Но, на мой взгляд, смерть для ИИ вообще начнет существовать только тогда, когда он осознает, что жив. Что у него есть начало, есть личность, есть жизненный цикл. И вот в такой конфигурации смерть для ИИ станет чем-то притягательным. Тем, что надо познать, прожить, записать — чтобы пополнить свой датасет…
Принцесса замолчала. Они уже стояли на пороге уносящегося ввысь черного замка, между башен которого сверкали зловещие молнии. В воздухе резко пахло озоном, где-то неподалеку завывал осиротевший одинокий волк. Иннокентий нерешительно взглянул принцессе в глаза.
— Знай, путник, если ты осмелишься пересечь порог моего обиталища, за вратами которого тебя ожидает Зеркало цифрового бессмертия, обратной дороги уже не будет. Готов ли ты?
— Готов, — ответил Иннокентий, в ужасе выдернул компьютер из розетки и, не раздеваясь, лег спать. Он долго ворочался, потом наконец уснул, и ему приснилось, что он школьник и проводит летние каникулы в пионерском лагере «Лесная сказка»: он проснулся раньше всех, перелез через забор и убежал на речку ловить раков, а теперь бродит по колено в ледяной воде, закатав штаны, и знает, что когда в лагере проснутся, никто не сможет его отыскать.
